РАССКАЗЫ

РЕСТАВРАТОР

Художник Вова Деревяго служил оформителем в Доме мыслящей интеллигенции, бывшем великокняжеском особняке. Прекрасные интерьеры кабинетов и гостиных, столовых, библиотеки и бальных залов, заставленные дивными вазами и скульптурами, увешанные картинами и гобеленами, с резной и золоченой мебелью, расписные, лепные, обшитые и инкрустированные деревом потолки и стены, великолепные люстры, бра и торшеры, наборные паркеты - вся эта торжествующая красота встречала и сопровождала Вову, когда он поднимался парадной мраморной лестницей к своей мастерской.

Несколько лет тому назад директор Дома, отставной полковник с нерастраченным боезапасом энергии, обратил внимание Вовы на бронзовый бюстик, изображавший молодую женщину с задумчиво склоненной головкой. "Непорядок, - сказал он, указывая на бронзовый блеск, выделявший грудь скульптуры, в прочих местах покрытой благородной черно-зеленой патиной. - У нас тут мыслящая интеллигенция прогуливается, а мы ей баб с блестящими, извините, грудями подсовываем! Закрасить в тон к завтрашней конференции".

Вова грустно подобрал колер и отправился исполнять акт начальственного вандализма. Когда он коснулся кистью скульптурной груди, напомнившей формой и твердостью девичью, известное волнение охватило его. Сладко замирая, раз за разом проходился Вова кистью по совершеннейшим в природе изгибам. Внезапно возникший за его спиной директор выразил одобрение: "Да вы у нас реставратор, Вова Вовыч!" Вова вздрогнул, покраснел и отпрянул от бюстика, словно его застали с девицей в парадной.

В закрашенном виде скульптура потеряла часть прелести, а при отходе напоминала обломок тунгусского метеорита. Гуашь, легко смоется, - утешал, да и оправдывал, себя Вова.

Итак, слово "реставратор" было произнесено, внедрилось в сознание директора, и он решил шире использовать Бовины способности. Время от времени Дом нес малозаметные в этом средоточии красоты, но огорчительные потери в виде мелких отломов, отколов и отпилов. Тогда в среде мыслящей интеллигенции, волей обстоятельств мало загруженной на основной работе, начали появляться многочисленные народные умельцы. Они чеканили, резали по дереву и камню, выпиливали и паяли, инкрустировали и вязали, ковали и плели.

Так возникли новые районы кустарных народных промыслов, далекие от традиционных, которые, наоборот, почему-то захирели или пребывали в нетях. Но если кондовые кустари издревле пользовались местными глинами, деревом, камнем, соломой и прочей пустяковиной, то новоявленные испытывали постоянный сырьевой голод.

Однажды в буковом кабинете исчезла панель, инкрустированная деревом различных пород, - к счастью, имевшая парную на другой створке шкафа. По приказу директора Вова на фанерке искусно подобрал краски, в точности повторил узор и вклеил фанерку взамен пропавшей панели.

На бронзовых торшерах, украшенных вставками из полированной ревневской яшмы, начали пропадать кусочки этого красивого поделочного камня. Возможно, мыслящие интеллигенты, погружаясь в размышления, в состоянии задумчивости отколупывали яшму, но Вова предпочитал версию, что действовали вышеназванные народные умельцы. Вова с горечью полагал, что яшма шла на самодельные перстни, кулоны и бусы, которые умельцы преподносили знакомым и возлюбленным мыслящим интеллигенткам.

На картоне Вова мастерски скопировал рисунок и цвет яшмы, вызвав восхищение администрации. Урон был восполнен, но тем временем исчезла копия инкрустированной панели. Эта пропажа вызвала у Вовы двойное чувство. Открытого возмущения - наглостью расхитителей народного великокняжеского добра - и тайного удовлетворения собственным мастерством, сделавшим подделку неотличимой от подлинника.

Вова повторил панель, но в другой раз похитители не ошиблись, украв подлинник. Хотя Вова поменял панели местами. Видимо, они использовали радиоуглеродный метод определения возраста дерева. Продолжалось и задумчивое отколупывание яшмы, а на мраморной лестнице Вова нашел кусочек досадливо выброшенной похитителями имитации, на которую он затратил столько времени и стараний!

Вова навесил на торшеры таблички "Не трогать, высокое напряжение".Через несколько дней он заметил подозрительного мыслящего интеллигента в полупрозрачных резиновых перчатках и диэлектрических ботах. Вова призвал директора, и вдвоем они прижали интеллигента к стене. Подозрительный пояснил, что боты носит потому, что сдал ботинки в починку, а перчатки забыл снять после операции по удалению искусственно вызванной опухоли у лабораторной мыши.

Несмотря на устрашающие таблички, яшму выковыряли полностью, и заметно прибавивший в мастерстве Вова заменил ее картонными копиями. С годами он научился писать различные мраморы, малахиты, пейзажные яшмы, бронзу, медь, самородное железо и многое другое из отделки Дома.

Когда в одной из гостиных исчез стул из драгоценного гостиного гарнитура, Вова написал его на стене, досконально передав детали резьбы и узор обивки. Написал и тень на стене, и отражение на паркете. Иллюзия была столь полной, что некий мыслящий интеллигент, пытаясь сесть на иллюзорный стул, упал и повредил себе копчик.

Запаренный реставрационными работами Вова, когда ему сообщили об инциденте, мрачно заявил, что копию копчика писать отказывается. Естественно, это и не требовалось. Копчиком занялись врачи-копчикологи, а Вову директор попросил лишь написать на иллюзорном стуле иллюзорную табличку "На экспонат не садиться".

Однажды Дом навестил один из потомков великокняжеского рода. Он выразил удовлетворение состоянием Дома, о котором столько слышал, но видел впервые. В одной из гостиных он остановился перед роскошной фамильной вазой, фигурировавшей в семейном предании. Гость долго рассматривал это фарфоровое чудо, одновременно воскрешая в воображении давно протекшие события. Напоследок он трепетно коснулся вазы, но, ощутив плоскость стены, зашатался и упал в глубокий обморок.

Приведенный в чувство, он отменил культурную программу своего посещения, отказался от торжественного ужина и на первом попавшемся частнике укатил в аэропорт. Сопровождающие, сокрушенно разведя руками, отправились на ужин без высокого гостя. Столы были уже сервированы, и было бы непозволительной вольностью срывать строго регламентированное мероприятие.

Разумеется, эпизод с иллюзорной вазой вызвал у сопровождающих неприятный осадок, но падать в обморок из-за подобных, пусть и досадных, утрат в нашей стране не принято. В нашей стране, где главной иллюзией является непоколебимая уверенность всех слоев населения в несметности и неистощимости наших богатств.

После третьей рюмки директор Дома сказал, что надо было сначала закатить гостю торжественный ужин, а уж потом везти в фамильное гнездовье. После пятой сопровождающие сошлись во мнении, что у всех есть нервы, но ведь надо держать себя в руках - сейчас всем тяжело. После двенадцатой директор вспомнил о Вове и, прихватив бутылку коньяка и полблюда заливной осетрины, поднялся к Вове.

Вова рыдал, уткнувшись в диван. Директор посидел рядом, поглаживая Вовино плечо, а затем налил гладкий стакан коньяка и заставил Вову выпить. Непьющий Вова заглотил огненную жидкость, по-детски всхлипнул, покачал головой и рухнул на диван. Директор допил коньяк, укрыл Вову листом ватмана и на цыпочках вышел, известным жестом призывая неизвестно кого соблюдать тишину.

Вова метался во сне. Ему приснилось, что украли директора Дома и он, Вова, пишет на стене за директорским столом портрет - нет, не портрет, а точную копию директора. Когда он прописал пухлые директорские губы, раздвинутые в вечной улыбке, и белилами показал блеск зубов, рот копии раскрылся и дико захохотал. Вова отшатнулся, но копия директора мертвой хваткой схватила его едва намеченной, с непрорисованными пальцами, рукой.

Вова закричал в ужасе, пытаясь вырваться из свинцовых объятий алкогольного сна. Он сел на диване, дрожа от страха, обливаясь холодным потом. "Боже, Боже мой, что мы все натворили", - прошептал Вова, перекрестился и снова уснул.